“совершенствования” разных боков
“совершенствования” разных боков ее деятельности. Но в действительности в редакционных коллективах чувствовали, что реальные изменения никому не были нужны - ни “Кремлевским старцам”, ни их наместникам в республиканском ЦК, обкомах и райкомах.
Журналисты, которые не мирились с обстановкой застоя, вступали в неминуемый конфликт с властью - партийными инстанциями, местными органами КГБ и тому подобное. Конец этих конфликтов мог быть разным: или виновный каялся и принимал “правила игры” и уже никогда их не нарушал - или оставался без работы, а в случае продолжения активного сопротивления оказывался среди так называемых “диссидентов” или “инакомыслящих” и должен был выехать из СССР в эмиграцию или стать узником тюрем или сибирских лагерей. Неосталинизм был более гуманным от старого культа личности: массовых репрессий, расстрелов, не было, но атмосфера страха относительно “лишнего слова” оставалась. Грустное прочтение русской пословицы “Слово не воробей: поймают - вылетишь” родилось в редакциях именно в эти годы.
Застывшая общества порождала негативные глубинные процессы: непогрешимость партийного руководства, невозможность привлечь партноменклатурникив к ответственности порождала безнаказанность и подпольную преступность в высших руководящих структурах и на местах. Взяточничество, кумовство, протекционизм приобрели такие размеры и стали настолько очевидными, что ЦК партии приходилось “для отвода глаз” вести с ними (то есть с собой) “решительную борьбу”.
Распущенность партийных кадров при Брежневи приобрела чрезвычайно опасные для социализма формы и стала в конечном итоге одним из найпотужниших факторов расписания КПСС и развала Советского Союза и всего “социалистического лагеря”. Понятно, все эти темы были абсолютно запрещены для центральной и местной прессы.
Отрыл слова от дела, который зародился еще в ленинские времена, приобрел при Брежневи чрезвычайную остроту. И пресса, покорная воле партии, своей активной бездеятельностью приближала крах системы. Ничего не меняли на лучшее и периодические ритуальные “заслушивания” на заседаниях парткомов, пленумах, секретариатах или бюро отчетов редакций, их руководителей. Ничего не должно было выйти за пределы предварительно написанных сценариев, а настойчивые требования “улучшить работу”, “углубить содержание публикаций” и им подобные ничего в действительности не улучшали и не
углубляли, потому что писаные были вовсе не для того, чтобы сдвинуть дело, а для успешного прохождения следующих проверок высшего начальства.
Вот примеры безответственного молчания массовой прессы в годы застоя. Плановое хозяйство, преимуществами которого так гордились партпропагандисти, в том перекрученном виде, в котором оно существовало в стране, препятствовало развитию общества. Непрофессионализм, неоперативность, коррумпированность плановых органов, были сюжетами многих анекдотов, на которые был богатым этот период. Публицистическое выступление “журналиста № 1” 1970-й год Анатолия Аграновского по этому поводу (см. сборники очерков “А лесс растет...”, “Своего дела мастер”) не привел ни к каким результатам.
Еще один пример неглубокой разработки журналистами общественных проблем. Чрезвычайно занижена еще при Сталине ставка амортизационных отчислений буквально тянула назад всю экономику страны, обрекая ее на вечное отставание от мирового уровня. Но пресса вместо того, чтобы бить в набат, добивалась из номера в номер от рабочих, инженеров повышения процентов перевыполнения необоснованных планов и “социалистических обязательств”.