Распыленная суверенность облегчала
Распыленная суверенность облегчала польское влияние. Иезуитская идеология формировала общественное мнение об украинцах как о темных провинциальных иноверцах, неуках и невеждах [2]. Да и свои книжники били в звоны на всполох. Автор “Предостережения” отчаянно вздыхает, что княжеские роды лоска наделали, монастырей намурували, церкви золотом-серебром украсили, а “что было найпотребнийшое, школ посполитых, не фундувалали”. За тем потомки благочестивых княжат руских, наукам не наученные, соблазненные светскими красотами, взяли большую охоту к господству. Так “за невидомостю и глупством” затаскивает наши земли “грубость поганская”. Действенной национальной политики аристократия произвести не смогла, погасала ее одержимость под напором “нынешнего возраста”. Повторялась ситуация, связанная с выбором веры. Но в этот раз нового Владимира не нашлось.
В “Треноси” (1610), шедевре барокового стиля, за покупку которого король наложил наказание стоимостью пять тысяч злотых, Мелетий Смотрицкий делает возможной насильственную передачу виленских церквей униатам лишь через тяжелую потерю последнего столба православия князя Константина Острозького, дом которого светил “блеском светлости старобытной веры своей”, как солнце между звездами. А дальше “знаменитый сын знаменитого отца” (М.Возняк) серией риторических вопросов навешивает знатные руски роды, сапфиры и бриллианты, на ряд измены - “княжата Слуцки, Заславски, Збаразьки, Вишневецки, Сангушки, Чарторийски, Пронски, Ружински, Соломирецки, Головчински, Крошински, Масальски, Горски, Соколински, Лукомски, Пузини...” Это так перекликается с однотипными рядами саркастических неологизмов И.Вишенского во внутреннем диалоге с читателем: “еще ты кровоид, мъясоид, волоид, худобоид, звироид, свиноид, куроед, гускоид, птахоид, ситоид, ласоид, маслоид, пирогоид...”
Вера составляла основу тогдашнего мировоззрения, ментальный признак нации на пути к самоутверждению [3]. Именно поэтому реформацийний движение не охватило широкие слои украинского общества, которые по своей консервативной сути в православной вере и старой церкви видели отличительную черту своей народности. “Руска вера” волей-неволей стала клейнодом нации в борьбе за место в Европе. Находясь в глубоком кризисе, украинская церковь не могла достойно выполнить ту историческую миссию, которая выпала на ее судьбу после потери собственной государственности: питать духовную традицию, образование, писательство, тем самым храня и консолидируя сообщество.
В это критическое мгновение на гражданскую арену выходит социальный слой, который до сих пор находился на второстепенных ролях, - мещанство. Оно “национализировало” идеологию и возглавило обновление общественной жизни. Своей активностью ему удалось убедить общество “преградиша черленими щиты” от нашествия папистов. Организованные в своеобразный православный церковный орден, братики ринулись спасать веру и украинство, ассимилируя из католицизма иезуитскую опорную силу на пользу традиционной старожитности [4].
Украинская православная церковь из возобновлениям митрополичеи кафедры в Киеве формирует собственную доктрину, что приобретает характер политической альтернативы с одной стороны государственной религии, католическому прозелитизму, из другого - мессианской идее “третьего Рима” восточных одноверцев. Из бездеятельного состояния “немой и обиженной” она переходит к целому комплексу решительных мероприятий: сакрализации столицы, ее монастырей, священных реликвий, популяризации культа старокиевских подвижников, пропаганды идеи украинского патриархата.