И все же
И все же шестидесятые годы, без сомнения, покачнули сталинскую монолитность компартийной власти. Именно в это время было заложено в почву зерна, которые проросли в конце 1980-х. Перестройку начинали именно “шистдесятники”, разбуженные первой неустойчивой волной демократизации советского общества.
Пресса тех времен сначала показывает определенную растерянность на фоне привычной рутинной работы и эмоционально возвышенных материалов относительно быстрого наступления коммунизма. (Подобная реакция повторится в начале “перестройки”). Журналисты в массе своей вдруг начинают понимать, что писать так, как они это делали еще вчера, сегодня уже не обязательно. А как следует это делать по-новому - никто команду не давал. В некоторых редакциях начинается сложный, драматичный поиск путей приспособления жизни СМИ к новой, неожиданной степени свободы. Установок из этих проблем не было, а идти собственным путем, как правило, не осмеливались: это могло быть расценено “наверху” как движение против линии партии, со всеми возможными выводами. Так складывалась обстановка неуверенности,
из которой очень многие партийные журналисты видели выход назад, в лоно партийного консерватизма и творческого застоя.
Следовательно, особенность и главное противоречие “хрущевской оттепели” заключается, прежде всего, в том, что не был верно найден предел между необходимой ступинню керованисти общества и партии, которые привыкли быть управляемыми, - и новыми уровнями свободы, без которой стало невозможным последующее продвижение общества. Во-вторых - творческие силы общества, в том числе в журналистике, не были в действительности пробужены к жизни и борьбе. Похоже было на то, что коммунистическую свободу реформаторы провозгласили, - но не позволили. В этом большая вина компартийного аппарата, который не воспринял и даже не захотел понять реформы. А следовательно, есть в историческом поражении “оттепели” судьба ответственности и прессы, которая в массе своей осталась на боку консервативных сил как послушный “винтик” в этом самом аппарате.
“Оттепель” конца 1950-х - началу 1960-х годов может быть оценена как генеральная репетиция перестройки 1980-х. Самым драматичным является то, что история ее бесславного провала ничему не научила ее политических наследников, хоть они уже были на то время комсомольскими секретарями. Последнее политбюро ЦК во главе с М. Горбачевим также не смогло найти тот же предел между управляемостью и свободой, и его исторический эксперимент на совместимость социализма и демократии тоже закончился провалом - однако пресса в тех событиях, как будет показано дальше, сыграла полностью другую роль, чем в хрущевские времена.
(История СССР знает четыре таких эксперименты: от октября 1917 до апреля 1918 гг. - первые шаги советской власти, но этот период не зацепил Украину; 1923-1927 гг. - нэп, за ними “оттепель” и “перестройка” - как видим, первые три заканчивались возобновлением диктатуры, аж пока не была свалена сама тоталитарная система, и сделано это было у 1989 - 1991 гг. именно с активной, энергичной, возможно даже решающим участием прессы).
Главным для понимания динамики роли и значения партийно советской прессы в период 1956-1964 гг. есть то, что вся система управления прессой осталась неизменной. Нельзя было учреждать внепартийные журналы, не говоря уже о некоммунистических изданиях. Связанными партийной волей оставались полиграфические мощности, запасы бумаги. Тогдашняя свобода, если о ней можно говорить в том контексте, не вырвалась из-под партийного контроля, она тщательным образом дозировалась в каждом конкретном случае - а следовательно, постоянно оказывалась в конфликте с собственно свободой. Поэтому в мире прессы “оттепель” больше зацепила центральные, то есть московские издания, прежде всего такие, как “Известия”, “Комсомольскую правду”, “Литературную газету”, журналы “Новый мир”, “Москва”, “Нева”, “Наш современник”, “Юность” и тому подобное. Именно там первыми журналисты поняли, что писать можно не только партийным жаргоном, который у них теперь является правом на свободное слово, - и даже по свободному мнению (в пределах коммунистической идеи, ясное дело), на меткий эпитет, на нетривиальный сюжетный ход.