Донцова невозможно понять
Донцова невозможно понять с точки зрения «об’ективной» науки, на которую, без учета действительного стану дел, ссылается его критика. Под вопрос было поставлено именно будущее украинской нации. Аркадий Животко пытался быть «отстраненным»: «Приступив к реализации этого задания, редакция развернула его в направлении безоглядной борьбы с традициями и идеями, которыми жил «Литературно-науковий Вистник» в прошлых годах. В частности выступает против идеи демократизму в украинскому жизни, выдвигая зато идеологию т.зв. украинского национализма» [3].
Критика демократизма в ЛНВ («Вистнику»), которая, очевидно, не нравилась известному историку украинской прессы, в действительности не отрицала интелектуализм. Напротив, среду вистникивцив лелеяли есеистичне, то есть творческое и субъективное мышление, неможливе без собственного взгляда на вещи и независимой точки зрения, которую, однако, обязательно нужно было отстаивать. О.Ольжич писал к Дмитрию Донцова 2 февраля 1934 года: «Думаю, что «Вистникови» нужен больше внимания отдавать критике. И то не ожидать оказий в роде появления сборника поэзий или нового журнала, а постоянно реферувати литературные текущие проявления в нашей периодике. Ничего такой донимающий не чувствуем все мы, как именно нехватке подробной, страстной, неблагосклонной критики. Она
есть всегда и корректирующая, и стимулирующая. Недостача критики собственно и создает в значительной степени недостачу интересу к литературе, ту «пустоту», что у нее даремна вещь кричать» [4].
Неординарность журнала подтверждают сучасни дослидники: «Самобытность и независимость - те черты, которые определяли лицо издания, что мало свой стиль, характер, идейную направленность» [5]. Тогдашнее поколиння молодежи искало выхода из исторического перепутья, ответы на вопрос, почему были проиграны освободительные соревнования и что следует делать для того, чтобы победить. К этому поколению принадлежал и Евгений Маланюк. «Но от того первого числа ЛНВ - уже дыхнуло на нас первым предчувствием можливой ответа. Это уже было что-то если бы прорыл осады, если бы выход в широкий свет (...) после длинного спарализування» [6].
Позиция Дмитрия Донцова была выразительной и загальнозрозумилой. «Во всем - в белетристици, в литературний критике, в научных статьях и воспоминаниях, старалась редакция дать выражение одной общей идее, - протесту против пассивного отношения к окруження» [7]. Это и привлекало интеллектуальную молодежь. Четкость позиции и однозначность политических желаний были требованием суток. В январе 1926 года, в год выхода в свет «Национализму», Дмитрий Донцов писав: «Прошлый только что год принес для нас две важных надежды - медленную ликвидацию ягелонской идеи здесь, приспишену ликвидацию войовничего коммунизма - там, и - связывание польско-росийской приязни. (...) Более чем коли-будь, нужная нам теперь одинцельная политика, а не «автономична» платформа здесь, а «советская» там. Более чем коли-будь... Но меньше, как коли-будь мнится у нас о сем» [8].
Донцовска настойчивость и последовательность не минули напрасно. Ему «удалось сделать в Галичине то, чего не способна была сделать ни одна политична организация - повести за собой целое поколение молоди, вселить у него веру в свою нацию, воспитать гордисть и жертвенность, уверенность в собственных силах, дать ориентиры на перспективу. Можно сказать, что все творчество, редакторская и издательская политика Д. Донцова были подчиненные идеи нации и лишенные «малороссийской шатости», с которой он так беспощадно боролся» [9].